Умер последний защитник Брестской крепости. Он был сиротой: советская власть раскулачила родителей

Умер последний защитник Брестской крепости. Он был сиротой: советская власть раскулачила родителей

Пишет Василий Сарычев

В поисках утраченного времени. Петя Котельников. Памяти последнего Гавроша

Брестская крепость теряет... Спустя три месяца после Татьяны Михайловны Ходцевой ушел в лучший мир последний Гаврош цитадели – 91-летний Петр Павлович Котельников

Мы были по-доброму знакомы, и почти в каждый приезд из Москвы Петр Павлович давал о себе знать. Был симпатичен тем, что не стремится приписать себе действия, мало характерные для 12-летнего мальчика, только-только окончившего пятый класс и учившегося играть на альте. Это был скорее свидетель, оказавшийся в гуще событий, и бесхитростный его рассказ перевешивал десяток клишированных воспоминаний, написать которые ветеранам «помогали».

Деталь его биографии, особо не афишированная, натолкнула на нюанс. В 1920-е и 30-е годы, за полвека до «Ласкового мая», в крупных городах СССР формировались военно-музыкантские школы, комплектовавшиеся, по задумке, одаренными воспитанниками детских домов. Петр Котельников – один из них: «Было такое движение в Красной армии, что брать на воспитание детдомовцев в расчете, чтобы ребята потом связали жизнь с армией. И у нас были такие планы, мы гордились тем, что являемся воспитанниками».

После трехгодичного обучения музыканты направлялись в части Красной армии. Об этом писали в справочниках и книгах, оставляя за скобками неудобный вопрос: откуда же взялись в таком количестве сироты в мирное время? Масштаб заботы, проявленной властью к обустройству «государственных» детей, и число открытых в СССР приютов, интернатов, детских домов заслуживают осмысления. Дети-беспризорники были язвой на теле России, вышедшей из Гражданской войны, но потом-то, за исключением похода на Варшаву, был мир. Году так к 1930-му большинство сирот подросли – а детские дома наполнялись и наполнялись. Послевоенным поколениям, выросшим под присмотром фильтровавшей мысли системы, в голову не приходило задуматься, откуда подпитывалась эта поточная «республика ШКИД» в стране, не ведшей войн, в которых массово гибли бы родители.

И вот однажды в общении Петр Павлович обронил: в 1934-м, когда ему было четыре года, родительскую семью раскулачили. Родители – с утра до ночи горбатившиеся середняки – придумали смастерить самодельную «дранку» для очистки зерна, которую крутили вокруг столба две лошади. Упростили работу себе и, на определенных условиях, соседям. В беднейших пензенских краях такое сочли недопустимым. Имущество Котельниковых реквизировали. Не выдержав потрясения, умерла мать, а отец, чтоб не попасть под другую разделку, уехал куда подальше, оставив дочь и сынишку на попечение тетки. Завербовался на стройку в Туапсе, проработал год, повторно женился и забрал детей в новую семью. Но случилась беда: Павел Котельников трагически погиб. Мачеха сдала малолетних падчерицу и пасынка в детский приемник, и те, покочевав по заведениям, оказались в детдоме в станице Константиновской Ростовской области – том самом, откуда в мае 1940 года Петю заберет для музыкантского взвода «купец» из стоявшего под Пружанами 44-го стрелкового полка, который потом передислоцируют в крепость.

Отобранные наряду с Котельниковым Володя Измайлов и Володя Казьмин, насколько помнит Петр Павлович, тоже были детьми репрессированных.

Но воспитаны были так, что мысли не допускали о неправедных действиях советской власти – были преданы Родине и считали строй самым прогрессивным.

Это штрих к портрету. Прочитав ту главу, не особо вписывавшуюся в канву официально выверенной биографии, Петр Павлович сказал: «Вот ведь как, я и не задумывался». Его отношение нисколько не изменилось – ни к автору, ни к проекту.

Это было как лакмус.

О событиях в крепости рассказывал без личных подвигов: «Утром я рано-рано проснулся и какое-то время не спал. Послышался гул, как будто самолеты летят. Потом взрыв, другой, третий… Поступила команда: «Тревога! Разобрать оружие и спускаться вниз!» (казарма была на втором этаже). На выходе увидели, что горит здание 333-го полка, и наша казарма тоже уже охвачена пламенем. Мы побежали в сторону Трехарочных ворот, чтобы по плану действий выйти из крепости. Меня ударило чем-то в голову, я упал, на какое-то время потерял сознание. Когда пришел в себя, никого знакомых нет, бойцы стреляли из окон по фашистам. Это было утром, где-то часов в 10–11…»

Более подробно Петр Павлович описал то, что происходило после пленения, за пределами крепости. Наш разговор происходил в мае 2008 года.

«В конце июня (1941-го) мы, пятеро мальчишек-воспитанников полков из Брестской крепости, оказались в лагере в Бяла-Подляске. Володя Измайлов, с которым мы ходили вместе в пятый класс, и семиклассник Володя Казьмин числились в штате 44-го стрелкового полка, Петя Клыпа и Коля Новиков – ребята из музыкантского взвода 333-го стрелкового полка. Казьмину и Клыпе было по пятнадцать лет, нам с Измайловым – по двенадцать. Еще были Влас Донцов и Степан Аксенов – они окончили школу и через год должны были служить действительную; в лагере Влас, который был комсомольцем, попросил о его членстве молчать.

Мальчишек нашего возраста, вероятно, отпустили бы, как отпускали плененных в крепости женщин, но мы были в форме, которой так гордились, только уже без петлиц.

Лагерь представлял собой большой участок в поле на окраине города, огороженный высоким забором из колючей проволоки; через сто-двести метров стояли вышки с пулеметами. В темное время территория освещалась прожекторами. К проволочному заграждению нам было запрещено приближаться даже днем. По тем, кто подходил близко к проволоке или пытался сделать подкоп, охранники открывали огонь без предупреждения…» Продолжение следует…

Источник: https://vb.by/society/history/v-poiskah-utrachennogo-vremeni-petya-kotelnikov-pamyati-poslednego-gavrosha.html

Новости из этой категории