Венчание Татьяны Владимировны и Николая Дмитриевича в Пречистенской церкви г. Пружаны, 19.05.1943 г.

Венчание Татьяны Владимировны и Николая Дмитриевича в Пречистенской церкви г. Пружаны, 19.05.1943 г.

Венчание Татьяны Владимировны (в девичестве Утгоф) и Николая Дмитриевича Чурабо в Пречистенской церкви г. Пружаны, 19.05.1943 г.

История их любви:

Татьяна

 Отец Танечки Утгоф, Владимир, происхождением из обрусевших немцев, до революции учился в Варшаве, затем — в Москве, в офицерском училище. Много позже он рассказал своей старшей дочери Ольге, что вместе с ним постигал военную науку Михаил Тухачевский, будущий красный маршал, и иногда даже списывал у него математику.

В Первую мировую поручик Утгоф хлебнул немецкого плена. Далее, после Октябрьского переворота, судьба привела его в Пружаны, где он с супругой-учительницей стал жить простой жизнью провинциального горожанина, обустраивая дом и семью.

Танечка, родившаяся в 1925 году, была уже третьим ребенком. Батюшка крестил ее на дому, а псаломщиком при сем событии был молодой Григорий Ширма, прославившийся впоследствии неутомимым собирательством белорусского песенного фольклора.

Переходя из класса в класс вначале в польской, а затем в советской школе, девочка радовала учителей своими успехами. Ей так нравилось рисовать в тетрадях по ботанике живые растения лёгоньким пером, читать заполночь книги в своей комнатушке, слушать музыку ветра и дождя за окном.

Вторая мировая в один день прогрохотала по Пружанам взрывами авиабомб, прогремела наступательными танковыми траками — и ушла далеко на восток. В городе разместился небольшой гарнизон, в основном из немолодых немцев и австрийцев. Был установлен комендантсткий час. Но обыденная жизнь продолжалась в прежнем ритме — со свадьбами, с заботами о хлебе насущном, с мирным благовестом, собиравшим прихожан Пречистенского храма на вечерню.

 

Николай

 Он родился за полгода до первой мировой, аккурат под новый 1913 год. Отец его, Дмитрий Чурабо, служил в Минске по почтовому ведомству, любил музыку и хорошо играл на флейте. А матушка была удивительной певуньей.

Нашествие германцев вынудило семью переселиться в Климовичи, где и прошли детские годы Николеньки. Его чистый дискант серебряной струной звенел в церковном хоре. Когда мальчик обрел отроческую зрелость, его пригласили в светский хор.

Но пуще пения его манило рисование, перенесение природы на лист бумаги легкими мазками акварели. Посему, окончив школу, Николай в тридцатом году поступил в Витебский художественный техникум, а по его завершению три года спустя успешно сдал экзамены в Московский государственный художественный институт. Какими именами была осенена его учеба! Директорствовал в институте Игорь Грабарь, экзаменационную комиссию возглавлял Дмитрий Моор (помните? — «А ты записался добровольцем?»), преподавали Владимир Фаворский, Лев Бруни, Константин Истомин и другие прославленные живописцы и графики.

В сороковом году дипломированного Николая Чурабо направили преподавать в Белосток, входивший тогда в состав СССР. В этом же году его свалила на операционный стол прободная язва, из-за которой он схлопотал «белый билет» и был освобожден от армейской службы.

Вторая мировая катилась к Москве, затем к Волге, а он зарабатывал на жизнь распиловкой дров да частными уроками живописи «за стол». И, как после войны напишет в автобиографии, «имел связь с белостокскими партизанами и выполнял их поручения». Кроме того, солировал в хоре, который иногда выбирался на гастроли по недальним городишкам и деревням. В начале сорок третьего один из таких концертных маршрутов привел Николая в Пружаны…

 

Встреча

 Как странно порою переплетаются события большие и малые! В судьбе героев нашего сюжета мистическую роль сыграла Сталинградская битва. Германский вермахт, как известно, потерпел в ней сокрушительное поражение. Гитлер объявил на несколько дней траур. И аккурат об эту пору хор из Белостока прибыл в город на окраине Беловежья. Обычно как было? Дали концерт — и поехали дальше. А тут пришлось расселяться по местным жителям и ждать, когда власти дозволят выйти на сцену. Николая Чурабо приютил невысокий дом семейства Утгоф.

Ах, какие это были дни! С первого мгновения, с первого взгляда — мелодия понимания, доверия, сближения соединила их, нарастая от пиано к форте. Ему — без малого тридцать лет, ей — семнадцать с половиной. За окнами мягко снежит февраль, в доме потрескивают дрова в печи, на лист бумаги ложатся карандашные штрихи и в ровной белизне проявляется портрет — милый овал лица, темные косы на платьишке, тронутые улыбкой губы. Словно и нет войны, а есть лишь это — вдруг вспыхнувшее чувство, осиявшее сумерки лихолетья. И распахнутые навстречу этому чуду глаза и его, Николая, и ее, Танечки…

Последний вечер, признание, поцелуй возле печки…

Господи, из этих пяти бесконечно коротких дней они запомнили каждое мгновение!

 

Письма

 

Из сорок третьего года звучат живые голоса, запечатленные на листочках бумаги. Не сговариваясь, почти одновременно Николай и Татьяна написали друг другу — он из Белостока, она из Пружан (для нее это было вообще первое в жизни письмо). Еще как бы не вполне отворив дверцы души, сомневаясь во времени и расстоянии, робея перед неизвестностью: а вдруг да с глаз долой — из сердца вон? Вот лишь некоторые крохотки из этой переписки.

Он: «Мне так хочется побывать в Пружанах, увидеться с тобой, поговорить, рассеять свои сомнения, услышать от тебя ласковое слово (которого мне так не достает сейчас), твой непринужденный звонкий смех. Почему ты смотришь на меня с таким укором, будто упрекаешь меня в чем-то? (Это я обращаюсь к твоей фотографии, которая стоит у меня на столе)…»

Она: «Я не могу себе места найти, а уже скоро две недели, как уехали Вы от нас. А как хорошо было нам вместе!

С каждым днем я делаюсь все более задумчивой. Все думаю и думаю. Но что из этого выйдет, я не знаю…»

Далее, от письма к письму, уже не остается никаких преград для чувства.

Он: «Большое спасибо за твое такое славное, дорогое, долгожданное писемушко. Если б ты видела, с каким неописуемым восторгом я его читал, сколько счастья оно мне принесло!.. Я его проглотил с такой жадностью, что оно мне показалось маленькой запиской…

О, теперь я счастлив: я любим! Я глубоко ценю это твое чувство ко мне, Таничка. Оно для меня — святыня, а ты — божество, которому я буду служить всю жизнь, где бы я ни был и что бы ни стало…

Вспоминаю время, славное время, проведенное в Пружанах. Как мы ходили с тобой в церковь в субботу и воскресенье. Мне сейчас кажется, что я тогда как-то помолодел. О, я понимаю теперь, моя душа обновилась и ты причиной этому. Чем смогу отблагодарить тебя за то счастье, которое ты мне принесла?..

Я люблю тебя и нежно, и страстно, и, главное, не боясь признаться тебе в этом. Эту смелость мне дала твоя же смелость, вернее сказать — взаимность, которую я прочел в твоих глазах и которую ты и сама не пыталась скрывать. И очень хорошо сделала — иначе, быть может, ничего у нас и не было бы; я уехал бы и увез с собой свою тайну, о которой ты могла бы никогда не узнать…»

Она: «Я сразу взглянула на Тебя и знала уже, что это именно Ты. И не ошиблась. Не знаю почему, но мое сердце забило еще тогда иначе, чем всегда. Оно поняло, что полюбило…

Ты разбудил во мне такие чувства, которых я еще не знала, которые вспыхнули так неожиданно и так сильно.

Правда ли это? Неужели встретило меня такое счастье и я люблю взаимно?..»

Он: «Сегодня воскресенье. Чудный весенний денек. После завтрака мы с тобой отправляемся на прогулку в лес. (К великому моему сожалению, с тобой — лишь только мысленно).

Мы проходим по полю, слушая пение жаворонков. Наломали вербочек, которые уже распустились. Бродя по лесу, спугнули серого худого зайца, который, неуклюже прыгая, скрылся в кустах. Лес навевает какую-то меланхолию. Я тихо тебе что-то пою.

Наконец, набродившись, мы сели на солнышке в тихом, уютном местечке; я тебя нежно обнял и мы стали целоваться…

Но здесь мои мечты прерывает самолет, неожиданно и так низко пролетая надо мной, и возвращает меня к жуткой прозаической действительности…

Будем молить Бога, чтобы скорее окончилась война. Чтобы мы были все живы и здоровы. Чтобы я встретился со своими родными и нашел их в добром здоровьи…»

Она: «Ах, Боже, Боже, я всегда думала: что это такое — любовь? Она пришла… Ах, как изменяет она человека…»

Он: «Милая Танюська! Напрасно опасаешься, что я обижусь за «мой Колик». Мне так приятно, когда ты называешь меня своим. Ведь я хочу действительно быть твоим; тебе одной доверять свои тайны, ради тебя делать людям лишь добро, делиться с тобой своими горестями и радостями, тебе посвящать плоды своих трудов и тебе лишь одной говорить: «Люблю тебя».

…Ты отдыхай побольше, гуляй по свежему воздуху, развлекайся, танцуй, но не забывай искренне и горячо любящего тебя твоего Колю…»

Она: «О, если б ты знал, с каким любопытством я разорвала беленький конверт и с каким восторгом читала я слова, написанные тобой. От счастья я засмеялась, как дитя.

Ты меня любишь!..

Ах, как я счастлива!..»

Он: «О Боже! Никогда ни одна картина на меня так не действовала, как эти фотографии, вызывая во мне ответную улыбку и радость. Я не могу на них наглядеться и отвести от них свой взгляд. Они все стоят передо мною на моем столике и смотрят на меня.

…До сих пор я писал тебе лишь о своем счастьи, которое мне дает твоя чистая и светлая любовь, о великом счастьи любить и быть любимым. Но я не могу быть вполне счастливым, когда разлучен со своими родителями, когда где-то там плачут о своих детях мой чуткий отец и моя милая мама…

Спасибо тебе, Танюсик, за искренний совет вернуться к моему любимому делу — живописи! В этом я вижу любящее твое сердце — оно заставляет рассудок действовать в интересах любимого человека, идя на самопожертвование, т.к. ты лишаешься единственной возможности увидеться со мною, когда я приеду с хором…»

Она: «В нашей комнатке было бы так много цветов…»

Он: «Я с тобой вполне согласен, что в семейной жизни должны быть и любовь, и глубокое уважение друг друга (любовь без уважения вообще немыслима)…

Дождусь ли я веселых праздников? Когда все мы снова соберемся вместе в низенький наш домик? О Боже, Боже! Укрепи во мне Веру и Надежду…»

Она: «Коля, помнишь, как мы, вместе сидя на возу, смотрели друг на друга? Ты, держа мою руку в своей, молчал. Но Твое молчание говорило мне много, много… Около почты я слезла и услышала последние Твои слова: «Не скучай, я приеду, приеду…»

Моя жизнь ничего не стоила без Тебя…

Скоро, может быть, уж не будет здесь меня… Все без исключения девушки, которые не замужем, от 17 до 19 лет, должны ехать в Германию на работы. Так что поеду и я…

Ах, Коля, если б Ты знал, как болит мне сердце! Неужели я не увижу тебя перед отъездом? О, это было бы ужасно. Коля, прошу Тебя, приедь!..

Знаешь, Коля, это, может, и грех, и стыд, но мне не так страшно расставаться с родными, как с Тобой…»

 

Возвращение

 Он приехал в Пружаны в мае. Танечка встречала его на почтовой станции. Увидел ее — и сердце сжалось. Боже, она же еще совсем девочка! И счастье, и боль, и тревога — все смешалось в его душе в один миг.

Таниным родителям Николай глянулся еще в первый приезд. И когда он попросил руку и сердце их дочери, согласие было дано с радостью. А вот другие родственники стали их отговаривать от свадьбы. Дескать, дождитесь конца войны. А вдруг в Германию угонят, а вдруг что? Да так насели доброхоты, что молодые растерялись и согласились погодить. После этого утром (в среду) Танечка зашла в комнату к Николаю, а тот лежит и молча плачет. Впервые она увидела его в слезах. Ну что, надо идти к батюшке откладывать венчание. Направились в церковь. И такая печаль обоих одолела, что не сказать словами. В храме отец Александр вздохнул удрученно, узнав о сём решении, и развел руками: «Воля ваша…» На обратном пути встретилась знакомая — Бакланиха. А шли они с глазами, как с блюдечками, дождём налитыми. Расспросила, что к чему. «Ох, не слушайте вы никого! Идите обратно к батюшке, скажите, чтобы сегодня же обвенчал. Война счастью не помеха. Идите!..» Переглянулись. А что? Пойдем!..

В тот же день, ближе к вечеру, под сводами Пречистенского храма распевно прозвучало: «Венчается раб Божий Николай и раба Божия Татьяна…» А скромное свадебное застолье собрали через пару дней — 19 мая 1943 года. Испекли печенье, достали домашнее вино. Отец Татьяны принес из лесу целую корзину ландышей! Среди гостей был Михаил Забейда-Сумицкий, знаменитый уже в ту пору тенор, уроженец этих мест. Он как раз приехал в Пружаны с концертом и был приглашен Николаем на это семейное событие. Из Белостока на свадьбу поспел и Юрий Семеняка, будущий композитор (он тогда был аккомпаниатором в хоре, где пел Николай).

Ровно через девять месяцев в семье Чурабо появилась первеница — дочурка Люся (после войны к ней прибавятся брат Николаша и сестра Ниночка).

Но в том сорок третьем молодой паре пришлось пережить еще немало волнений. Татьяну, действительно, чуть было не забрали на работы в Германию. Лишь после того, как врач-немец освидетельствовал ее на предмет трехмесячной беременности, очередной поезд с ост-арбайтерами ушел без нее.

В сорок шестом году семья Чурабо переселилась в Брест.

 

Долгое эхо

 — Я его любила даже больше, чем детей, — с этого неожиданного признания началась наша беседа с Татьяной Владимировной в комнате, увешанной портретами, пейзажами и натюрмортами Николая Дмитриевича Чурабо.

— А как у вас прошел медовый месяц в том сорок третьем?

— (Звонко смеется) Он у нас всю жизнь был, откровенно говоря. И всякий раз девятнадцатого числа мы поздравляли друг друга с нашим счастьем.

— Девятнадцатого мая?

— Нет, каждый месяц, все пятьдесят пять лет! А еще он с этюдов постоянно приносил мне полевые цветы. Он был очень заботливым и нежным мужем. Вот смотрю я иногда по телевизору передачу «Моя семья» — и думаю: ну чего же вам, милые, не хватает? Почему за мелочами, за бытом не видите главного?

— Неужели у вас с Николаем Дмитриевичем никогда не возникало конфликтов, недоразумений, размолвок?

— Никогда. Мы же с ним были одно целое и понимали друг друга. Я знала все его желания, у нас были абсолютно единые интересы.

— Он был ревнив или?..

— Да, ревновал, но сцен не устраивал. Ему, например, не нравилось, если я танцевала с кем-либо другим. А я о нем только и говорила во время танца.

— В его письмах сорок третьего года такая юношеская открытость — как будто ему не двадцать девять, а семнадцать.

— Он до самого последнего дня был таким — большим ребенком. Я так боялась за него — он ведь долгие годы тяжко болел. В пятьдесят четвертом году из-за рецидива язвы у него вырезали часть желудка. Уже в преклонные годы была сложная операция по другому поводу. Медики говорили, что протянет всего лишь год-полтора. Но я очень старалась — и он прожил шесть…

— При всех недугах Николай Дмитриевич достиг в общем-то возраста патриарха — восьмидесяти четырех лет.

— Я думаю, Бог помог…

— Он был религиозен?

— Да, всю жизнь. И крестик носил, из-за чего как-то после войны над ним жестоко посмеялись в одной гнусной стенгазете.

— А как вы жили все эти десятилетия? Ведь заработки у художников, увы…

— Тяжело жили. Перенести пришлось много всего. Но если любишь…

 

Из Пятигорска

 

В семьдесят втором году Николай Дмитриевич отправился поправить здоровье «на воды». И одно за другим оттуда полетели письма. Ему уже почти шестьдесят, но как будто не было трех десятков лет после Белостока. Голос, интонации, чувства — те же… И, обратите внимание, обращение «ты» он пишет всегда с большой буквы. Это он у Татьяны Владимировны перенял. Вернее, у юной Танечки образца сорок третьего года (при Польше ее так учили писать).

Оставим за кадром описания санаторного быта и советы заботливого отца детям, вчитаемся лишь в то, что относится непосредственно к нашей истории.

«Еще в Бресте в аэропорту мне почему-то хотелось плакать. Быть может, потому, что не видно было Тебя, моя милая женушка, и я поднялся в воздух и улетел, не помахав Тебе при расставаньи. Быть может, от сознания предстоящей долгой разлуки. Или от какого тайного предчувствия. Не знаю. Только такое состояние долго не оставляло меня в самолете…»

«Танюлька милая! — люблю Тебя и потому никуда не хочется идти. Целую тебя и обнимаю свою единственную.

Берегите друг друга!..»

«Мне хочется слышать от тебя (или читать) почаще: «люблю», «жду», «скучаю» — это как бальзам для моей души. Особенно теперь, когда мы разлучены с Тобой на целый месяц. Целый месяц!..»

«Посмотрел на ромашки — и настроение сразу улучшилось. Меня женулька любит и ждет с нетерпением…»

«Какое это счастье! — любить и быть любимым. И пронести свою любовь через всю совместную жизнь. До гроба…»

 

Постскриптум

 

Он для нее всегда был лучшим художником, лучшим мужем и лучшим другом. Она для него тоже все годы была в превосходных степенях и радостно несла ношу супруги, хозяйки, импресарио.

— Он для меня и сейчас живой. Встану с началом дня — смотрит на меня с портрета. «С добрым утром, Коленька!» — говорю ему. Он отвечает улыбкой…

Задумавшись, Татьяна Владимировна добавляет:

— За три дня до смерти он взял меня за руку и сказал: «Ты моя единственная, ты моя любимая…»

Чистая мелодия дальнего истока, не замутненного временем:

«Единственная… Любимая…»

 

…Она пережила мужа на несколько лет. Однажды утром дочь, войдя в ее спальню, не услышала легкого дыхания матери. На лице Татьяны Владимировны – Танечки – замерла улыбка ожидания…

Источники: vk.com/old_brest

www.bk-brest.by

Новости из этой категории

0 Комментариев